Золотовицкий Р.: Мифодрама. Танаис. 25 августа 2002 года.

"У крепостей текут ручьи
Меотов, скифов или чьи?"

Танаис - город и крепость, место встречи многих культур, эпох, народов и цивилизаций. Возможно, эти камни слышали Гомера, возможно на них ступала и нога аргонавта, много столетий здесь был цветущий город. Трудно отделить так называемые исторические факты от мифов и легенд. Где-то здесь, может быть, жила вздорная и любопытная женщина Пандора, которой коварные олимпийские боги подсунули ящик с грехами. Однако один грех уже на свободе - грех любопытства, который и заставил Пандору, несмотря на жесточайший запрет, открыть ящик... И "золотой век" кончился, людьми овладели грехи и болезни…

*   *   *

Я выбрал этот миф для мифодрамы потому, что ящик Пандоры действительно можно закрыть. Ведь часто в психодраме мы пренебрегаем возможностями консервации, наша эпоха больше ценит разогрев, чем шеринг. Открытия, сделанные на психодраме, ведь требуют и "закрытия". А для этого нужна техника консервации того содержания, того материала, которое подняло и развернуло групповое действие. А материал драмы диктует материал, из которого изготавливается "культурный консерв" драмы. В данном случае мы выбрали глину, белую глину.

На центральном "пятачке" городища, над огромным пустым сосудом-амфорой, зарытой целиком в землю, лежал раскрытый старый сундук, игравший роль ящика Пандоры. Роли грехов, вылетевших из ящика, играли все участники, которые роились вокруг ящика и, не раскрывая своих имен, встречались с другими "грехами". Знакомство продолжилось уже на групповом уровне, с помощью сцен из жизни грехов, но лучше сказать: "сцен из жизни". Разделившись на четыре группы, участники мифодрамы должны были подготовить сцену "про грехи" и людей. Мы рассосались по подвалам домов старого городища.

В каждом подвале многие чувствовали себя "на дне". Сверху это похоже было на кружок самодеятельности в психбольнице. Кто-то импровизировал, кто-то режиссировал, а кто-то понуро стоял у каменной стены в задумчивости. Но когда раздался гонг, вся кричащая орава, весь бурный поток мутного греховного зелья с ревом выплеснулся из подвалов на Землю и стал кружиться вокруг ящика Пандоры. Рычали тамтамы, гремели камни под ногами, пороки плясали, овладев людьми. Разгул грехов трудно было унять.

Все четыре сцены показывали сомнения человека, страсти, которые разрывали его на части. Особенно запомнилась сцена, где важнейшую роль играла эдакая "психология", которая каждый "грех" переименовывала в онаученное благо (например "тревогу" - в "осторожность") и голые страсти становились ручными. Она обращалась к человеку как птица Феникс, сглаживая чувства и усыпляя его. Сила этой сцены в том, что она показала относительность и неопределенность самого понятия "грех", что ярко проявляется в его названии ("если наш, то "разведчик", если ихний, то "шпион"). Это порождало соответственно и амбивалентное отношение к сцене: с одной стороны хотелось успокоится, поддаться усыплению, а не тревоге, а с другой - отдаться страсти, проклянув интерпретацию. В нашей памяти запечатлились великолепные сцены из внутренней жизни, достойные великого Театра, которые трудно сохранить в "культурном консерве", где-либо в записи (хотя, конечно, все снималось на видео), а лишь только в душах участников и зрителей.

Консервация этой мифодрамы была на редкость наглядной и материальной (несомненно, понятие "шерринг", взятое из английского слова "поделиться" значительно уже понятия "консервация", взятого из мореновской триады понятий "спонтанность-креативность-"культурный консерв"). Каждый мог вылепить из глины тот образ того, что он хочет оставить здесь, в ящике Пандоры. Многие оказались очень одаренными скульпторами. Пластичность белой глины подчинилась пластичности наших ощущений: озвучивая свои желания что-то здесь оставить (а некоторые - еще и взять), каждый ставил в ящик свою фигурку. Ведущий-глашатай несколько раз обращался к публике со словами: "Ящик Пандоры скоро закрывается! Кто еще хочет оставить что-то здесь, подходите и оставляйте!". Ярко светило солнце, катясь от восхода к закату, отсчитывая наши последние часы Морено-фестиваля. Было немного грустно, потому что мы почувствовали скорое расставание, ведь это был последний день фестиваля. Последние фигурки встали на дно ящика Пандоры. Я оставил здесь  свою манию величия.

*   *   *

Морено не проповедовал христианства, не рассуждал о грехе, поэтому любой сюжет, который мы можем взять за базовый в библиодраме или в мифодраме, не является сам по себе несущим ценности, не является морализирующим. И только ведущие при их невнимательном отношении к философии и методологии  Морено могут допустить в своем ведении элементы морализаторства, которые так часто в нашей современной жизни просто подразумеваются: если мы сделали из мифодрамы групповую молитву и организованное покаяние в грехах, все участники потеряли бы очень многое в собственной спонтанности, креативность участников и "прочность" действия были бы намного ниже. И качество "культурного консерва" сводилось бы к формальному отказу от чего-то "плохого".

Мы трое - авторы проекта этой мифодрамы - Роман Золотовицкий, Татьяна Солдатова и Марина Бурлова видели в этой акции прежде всего возможность реконструкции древних синкретических чувств и ролей, возможность прямого обращения к источникам, давшим вдохновение многим поколениям художников, возможность получить энергетику наших предшественников, послания наших предков.

Может быть, в прошлом мы сами поселили все наши плохие и хорошие качества где-то наверху, отдали их каким-то нами же выдуманным неземным существам? А до этого никто не собирался разделять наши качества на плохие и хорошие. Хотя Пандора все-таки была ленива и не полностью открыла крышку: не все качества успели вылететь. Надежда лежала последней…